Агроэкология – область наук о Земле, занимающаяся разработкой инновационных методов природопользования с учетом их влияния на окружающую среду. В эпоху больших климатических изменений важно не только разрабатывать новые методы, но и учитывать их глобальное влияние. Сегодня у нас в гостях эксперт в этой области, профессор Иван Иванович Васенёв, доктор биологических наук, профессор кафедры экологии РГАУ-МСХА имени К.А. Тимирязева, заведующий Лаборатории агроэкологического мониторинга, моделирования и прогнозирования экосистем, созданной по программе мегагрантов Минобрнауки России. Каким был путь ученого? Как сделать сельское хозяйство не только технологичным, но и безопасным? Чем привлекает молодых специалистов науки о Земле и экология? Подробнее читайте в материале.
Расскажите о своем научном пути. Что вас привело к изучению экологии и почвоведения?
Почвоведение меня привлекло тем, что это комплексная научная дисциплина, изучающая воздействие различных факторов на почвы. Здесь всё важно: почвообразующие породы, биота (прим. ред. — совокупность всех живых организмов, населяющих определенную территорию) — причём все её виды, вода, история использования территории. Получается многофакторная, сложная и динамичная система. Это очень интересно, а главное — полезно, ведь почва, как принято говорить, основа продовольственной и экологической безопасности.
Что касается экологии, то мой интерес к ней возник позже, уже в начале 80-х годов. Тогда экологические проблемы стали обостряться, и появился реальный запрос на решение конкретных практических задач. Мы действительно могли заниматься тем, что востребовано на практике.
Как за последние десятилетия поменялись методы изучения экологии?
Конечно, сейчас можно говорить о цифровизации и информатизации — они прочно вошли в нашу жизнь. Появились новые возможности получения данных, а вместе с ними и развитие инструментальной базы, что позволяет проводить первичные исследования в совершенно других объёмах.
Вспоминая нашего классика, Василия Васильевича Докучаева, стоит отметить, что одно из своих главных открытий о широтной зональности почв он сделал, опираясь всего на 107 определений гумуса. Сейчас же речь часто идёт о тысячах анализов. Но, как говорится, чем больше мы узнаём, тем больше понимаем, как много ещё не знаем. Поэтому сейчас всё больше внимания уделяется анализу взаимного влияния различных факторов. На фоне глобальных изменений климата это становится особенно интересно и одновременно сложно.
Как искусственный интеллект сможет внести коррективы в методы изучения почв и других природных компонентов экосистем?
Искусственный интеллект — действительно полезный инструмент, но его возможности пока довольно ограничены. Поэтому здесь по-прежнему многое зависит от исследователя, особенно если речь идёт о молодых специалистах. В таких случаях часто большую роль играет интуиция.
Интуиция — это то, что работает на подсознательном уровне. Это своего рода природный, а не искусственный интеллект, который позволяет предугадывать возможные зависимости и связи, ещё не поддающиеся математической формализации. Она должна быть развита в естественнонаучных дисциплинах, связанных с природой. Иногда, когда я общался со студентами-химиками, они говорили, что с почвой как чересчур сложной (прим. ред. «грязной» с точки зрения аналитической химии) средой невозможно работать. Но ведь с ней как раз и нужно работать, потому что именно она — базовый компонент наземных экосистем, которые становятся всё сложнее. Ежегодно появляются новые пестициды, удобрения, мелиоранты, агрохимикаты, у каждого из которых свои особенности.
Вы часто общаетесь с молодыми исследователями. Какая из работ студентов и аспирантов за последнее время больше всего Вас заинтересовала?
Например, на сессии в рамках форума «Наука будущего — наука молодых» мы рассматривали очень интересную работу. Оленевод из Якутии представил результаты по влиянию биопрепаратов на выращивание подсолнечника на зеленую массу кормов в условиях Якутии. Ещё совсем недавно мало кто мог бы представить себе подобное. При этом он вместе с руководителем формулирует очень чёткую рабочую гипотезу — и это всегда привлекает. Правда, он еще не учитывает массу деталей по оптимизации питания растений, потому что пока ещё не сформировавшийся специалист в этом вопросе, и здесь у аудитории возникают вопросы. Так обычно и появляется интерес к занятию наукой: постоянно возникают новые экологические факторы, агроэкосистема очень быстро меняется, особенно если ты пытаешься решать конкретные задачи. Вот почему хочется этим заниматься. Мне кажется, эта сфера чрезвычайно перспективна. На мой взгляд, она даже более перспективна, чем искусственный интеллект или другие, пусть и модные, современные тренды.
Расскажите подробнее о вашей работе над алгоритмами моделирования агроэкологического состояния почв. Как именно они помогают планировать оптимальное использование земельных ресурсов?
Знаете, если говорить о минимально разумной достаточности, нам обычно приходится учитывать влияние примерно десяти или чуть больше экологических факторов. Хотя потенциально их количество при детализации может доходить до пятидесяти, и из них нужно делать выбор. Причём здесь речь идёт скорее о параметрах, по которым мы оцениваем факторы. Их набор постоянно меняется: от региона к региону, от района к району, а иногда даже от одного рабочего или дачного участка к другому.
С другой стороны, на первый план в разные сезоны выходят разные экологические факторы: в одном году — одни, в другом — другие. И прямой зависимости здесь, как правило, нет. Поскольку влияет сразу множество факторов: разные виды растений, сорта, сезонная динамика, пространственная неоднородность. Система сложная, но чрезвычайно интересная. На практике мы должны быть готовы работать с большими объёмами информации, и для каждого решения требуется своего рода агроэкологический паспорт, то есть технико-экологическое обоснование принимаемых технологических решений с указанием вероятностей и условий достижения прогнозируемых результатов.
Как сейчас в Вашей области наук развивается международное сотрудничество?
Очень активно. Мы благодарны программе мегагрантов, которая значительно способствовала этому процессу. Хотя в Тимирязевской академии всегда были хорошие образовательные проекты, сейчас мы добавили к этому ещё и серьёзную научную составляющую, особенно благодаря нашему ведущему учёному из Италии Риккардо Валентини, который очень известен во всем мире. Когда он приезжал к нам в 2015 году, получил информацию о присуждении ему высшей награды Европейской федерации экологов – премии и Медали Эрнста Геккеля за выдающийся вклад в исследование циклов углерода, секвестирование углерода и контроль за эмиссией парниковых газов. Тесное многолетнее сотрудничество с Риккардо создало нам хорошие условия для ускоренного развития лаборатории и дало большую свободу студентам и аспирантам в выборе интересующих их тем исследования.
Мы стараемся соответствовать высокому статусу лаборатории мегагранта благодаря широкому кругу профессиональных контактов — у нас действительно активное профессиональное экологическое и агроэкологическое сообщество. Мы пять лет участвовали в европейском проекте. Выполнили крупный трёхлетний российско-итальянский межправительственный проект.
В течение пяти лет мы проводили исследования по заказу компании «Barilla», работали в тесном творческом контакте с ведущими специалистами и руководителями профильных направлений, которые ставили перед нами конкретные задачи. Очень важно, что у них был значительный опыт успешного решения этих задач в Италии, но далеко не всегда было понятно, как мы можем реализовать его в российских условиях. Для нас это был ценный опыт. К счастью, у нас до сих пор сохраняются хорошие личные отношения с итальянскими коллегами, а также с партнёрами из Германии, Нидерландов, Сербии, США — мы поддерживаем регулярную переписку и обмениваемся идеями и актуальной научной информацией о наиболее интересных публикациях в нашей сфере.
Однако сейчас сама жизнь заставляет нас переориентироваться на юг и юго-восток. Мы вспоминаем о когда-то очень хороших творческих отношениях с коллегами из Казахстана, с северо-востока Китая — это наши традиционные связи, а также с Индонезией, Сирией, странами Африки и Латинской Америки. Так, на нашей кафедре экологии в Тимирязевской академии обычно обучается 15–17 аспирантов и соискателей, включая 6–7 человек из дружественных стран Дальнего Зарубежья, и большинство из них — проводят значительную часть своих исследований именно на базе нашей лаборатории.
У нас очень широкая география научных партнёров: это и ближние, и дальние зарубежные страны, включая многие государства Африки, очень хорошо представлена Латинская Америка. Из Европы особенно выделяются сербские коллеги, с которыми мы уже 15 лет поддерживаем замечательные отношения — каждый год кто-то из них приезжает к нам, мы тоже ездим к ним.
Молодежь в науке — какая она сейчас? Что важно молодым исследователям?
Они достаточно прагматичны: с одной стороны, хотят получать дополнительный доход здесь и сейчас, но понимают, что, занимаясь наукой, редко можно рассчитывать на быструю отдачу. Однако перспектива активного международного сотрудничества и практико-ориентированность исследований повышает привлекательность того, чем мы занимаемся, и для молодых исследователей, и для окружающих коллег. Насколько я понимаю, для молодых людей сейчас очень важно видеть практический результат их работы. В то же время они смотрят на коллег, которые сейчас пожинают плоды того, во что вкладывали время и душу 20, 30, 40 лет назад. И это помогает им лучше выстраивать свою собственную траекторию успеха.
Для меня всегда остаётся показательным пример, который я привожу нашим первокурсникам: мои старшие товарищи, коллеги и учителя, многие из которых сохранили высокую творческую активность до 80, 90 и даже 100 лет.
Так, основатель факультета Почвоведения МГУ академик Глеб Всеволодович Добровольский получил две высшие научные награды России в возрасте 98 лет.
Другой пример — мой старший коллега, с которым я тесно сотрудничал, почётный академик Молдовы Игорь Аркадьевич Крупеников. Он написал свою последнюю книгу уже в возрасте 101 год.
Таких примеров немало. Более того, если обратиться к великим фигурам античности, мы увидим, что, несмотря на сравнительно короткую среднюю продолжительность жизни до XX века — часто не больше 30–40 лет, величайшие ученые, оставившие значительный след в науке, нередко жили и 70, и 80 лет.
А почему? Потому что они всю жизнь занимались, что называется, активной мыслительной деятельностью. И если работа была связана с агрономией, сельским и лесным хозяйством, экологией, то и активной физической деятельностью на природе. Подобная гармоничная комбинация всегда способствует длительному сохранению творческой активности даже после долгих лет напряженной работы.
Получается, работа в науке продлевает жизнь?
Да, и не только для тех, кто непосредственно вовлечён в нее, но и для всех, кто может пользоваться реальными результатами исследований в агроэкологии. Наша задача — оперативно выявить, смоделировать и спрогнозировать лимитирующие экологические или агроэкологические факторы: так мы можем отслеживать, предупреждать, минимизировать и/или компенсировать их отрицательное воздействие. Например, заранее определить источник и оценить экологические риски выбросов, сброса или другого поступления веществ. Нужно понимать, через какие компоненты окружающей среды они попадают к нам — воздух, которым мы дышим, вода, которую пьём, продукты, которыми питаемся. Ведь даже дети, играя в песочнице, могут случайно контактировать с чем-то неблагоприятным и потенциально опасным для их здоровья. В этом плане в Москве ещё в 90-х годах были проведены очень интересные наблюдения сотрудниками кафедры химии почв МГУ.
Расскажите о вашем проекте в рамках программы мегагрантов Минобрнауки России. Чем занимается Лаборатория агроэкологического мониторинга, моделирования и прогнозирования экосистем?
Лаборатория занимается, как следует из её названия, агроэкологическим прогнозированием. Мы долго обсуждали, как точнее сформулировать нашу деятельность — рассматривали вариант «проектирование», но всё же пришли к выводу, что «прогнозирование» лучше отражает суть наших исследований. С другой стороны, мы действительно создаём естественнонаучную основу для проектирования. Ведь на чём оно строится?
Сначала мы формируем прогноз — это отправная точка для дальнейших исследований. Затем анализируем: устраивает ли нас то будущее состояние, которое мы спрогнозировали? Как правило, нынешние тенденции нас не вполне устраивают. Поэтому мы подбираем и нормируем наши воздействия на экосистему, а также определяем и прогнозируем экологическое состояние и функциональное качество ее базовых компонентов после нашего воздействия, чтобы достичь наиболее приемлемого, нормативного состояния. Именно на этой основе уже можно предлагать конкретные технологические проекты.
Главное, что дают нам агроэкологические модели, — это возможность находить более рациональные и экономичные решения без необходимости постоянно проводить трудоёмкие полевые эксперименты. Модели позволяют учитывать множество факторов, но этот процесс далеко не всегда прост.
Можно построить очень простую модель, и она покажет определённые закономерности, подтверждаемые в лабораторном эксперименте. Но как только мы выходим за пределы лаборатории и сталкиваемся с реальными экосистемами — лесными, водными, агроэкосистемами, — значимых экологических факторов становится гораздо больше, и они требуют особого внимания при определении реальных условий эффективной работы модели и минимально необходимого и достаточного набора анализируемых в ней показателей. Необходимо уметь оценить и спрогнозировать, насколько оправдано то или иное усложнение модели, чтобы получить действительно полезный результат за приемлемые затраты.
В мегагрантской лаборатории ваш научный коллектив создал RusFluxNet – региональную систему экологического мониторинга потоков парниковых газов в условиях природных и антропогенно измененных экосистем Центральной России. Расскажите об этой разработке? Внедрена ли она уже в практику агроэкологов или только ищет применение?
Благодаря мегагранту у нас появилась возможность установить в 2012-2014 годах семь станций прямых наблюдений за потоками углекислого газа на уровне зонально распределенных представительных наземных экосистем. В своё время это стало своего рода мини-революцией в подобного рода исследованиях на европейской части страны. До этого, начиная примерно с середины 90-х годов, действовали только две такие станции, установленные в Центрально-лесном заповеднике.
Наши станции были установлены в Центрально-Черноземном и Центрально-лесном заповедниках, в одном из фермерских хозяйств в Черноземье, на границе Курской и Белгородской областей, на Лесной опытной даче и на Полевой опытной станции Тимирязевской академии. Причём в последнем случае нам удалось разместить две станции наблюдений на небольшом расстоянии друг от друга (около 100 метров), что позволило статистически строго оценить воспроизводимость и точность их работы при ранее никогда не анализируемом малом размере ареала углеродного следа (футпринта).
Стоит отметить научную новизну полученных при этом результатов. Прямым подтверждением этого стало их длительное открытое обсуждение профильным мировым научным сообществом. Первая статья с данными мониторинга на Полевой опытной станции около года была предварительно вывешена на сайте профильного международного журнала и собрала более ста положительных откликов, прежде чем была официально поддержана и опубликована, поскольку наш вариант использования оборудования для анализа потоков СО2 в полевых условиях был довольно необычным и, можно прямо сказать, инновационным. Для доказательства возможности размещения газоанализатора на высоте менее двух метров с получением фиксируемого на ограниченной площади опытов футпринта потребовалось проводить специальный полевой эксперимент с контролируемым выпуском углекислого газа – при частоте проводимых замеров 10–20 определений в секунду.
Нам удалось длительно поддерживать оборудование в рабочем состоянии, несмотря на то что оно уже почти трижды переработало свой гарантийный срок. К сожалению, в современных условиях очень сложно получать оригинальные комплектующие, поэтому приходится периодически ремонтировать одни станции, используя комплектующие с других, но у нас продолжают стабильно функционировать три станции на территории Тимирязевской академии, с которыми мы работали ещё в 2013–2014 годах.
В рамках продолжения работы над проектом в 2014-2015 годах, когда наш проект был продлен, и у нас появилось два дополнительных года работы по мегагранту, у Риккардо Валентини возникла идея разработать и использовать в региональных и локальных системах экологического мониторинга недорогие IoT датчики, которые можно было бы широко распространить и получать с них данные через интернет.
Исходно, в 2014 году, когда мы это начали обсуждать, речь шла о цене в 20 долларов за IoT датчик. В итоге, когда мы начали через несколько лет устанавливать первые датчики, их стоимость выросла почти до 200 долларов — с учётом затрат на аккумуляторы, солнечные минибатареи и дополнительные устройства, которые обеспечивают длительную автономную работу датчиков и позволяют преобразовывать их сигнал и делать его доступным в сети интернет.
Мне было очень приятно, что эти решения были реализованы, и первые из них были опробованы на территории опытных станций кампуса Тимирязевской академии. Здесь, как и раньше, сначала всё тестировали на Лесной опытной даче, а потом уже – в виде CropTalker на поле нашего Экологического стационара. Работа с совершенствованием IoT датчиков продолжается: что-то удаётся решить быстро, что-то требует больше времени, потому что это действительно интересные и непростые задачи.
Например, есть решение, реализованное еще в первом IoT датчике TreeTarker, когда в проводящие ткани под корой дерева устанавливаются две иголочки через «микрохирургические» дырки на поверхности ствола дерева: одна нагревается, другая нет. По разнице температур можно определить интенсивность сокодвижения и суммарной транспирации дерева. IoT датчики TreeTarker и CropTalker – потенциально очень точный и интересный метод экологических и агроэкологических исследований, но каждый раз приходится доказывать, что мы можем обоснованно и грамотно интерпретировать получаемые с них физические сигналы, характеризующие состояние кроны через интенсивность ее отражения, скорость сокодвижения – через детальную разницу температур. Температуру, расстояние до того или иного органа растений, интенсивность отражения в данном канале можно измерять довольно просто и недорого, а вот связать их с тем, что нас действительно интересует — например, с динамикой диаметра ствола деревьев, интенсивностью их транспирации и фотосинтеза, скоростью роста посева и интенсивностью его продуктивности, особенностями проявления физиологических стресс-факторов, если речь идёт о кроптокерах, — это уже гораздо сложнее.
Важно учитывать даже суточную динамику (поведение) температуры и влажности почвы. При этом, на самом деле мы измеряем электрическое сопротивление, чтобы по нему оценить температуру с нужной нам детализацией — до десятой доли градуса. Аналогично – в случае мониторинга влажности, что бывает ещё сложнее.
Потому что на это влияет гранулометрический состав почвы — относительное содержание частиц разного размера определяет пористость почвы и играет ключевую роль в динамике ее гидрофизического и температурного режимов.
Вот почему мне так нравится этот инструмент: он заставляет решать множество функциональных задач, каждая из которых требует своей тонкой настройки. То же самое касается и агроэкологии в целом. Очень важно разрабатывать рамочные модели, чтобы в дальнейшем как можно больше пользователей могли постепенно их адаптировать, валидировать, локализовать — тут используются разные термины в зависимости от специфики настраиваемых и проверяемых изменений.
Один из наиболее часто обсуждаемых и значимых вопросов сейчас — кооперация науки и бизнеса. Как на Ваш взгляд она должно строиться в рамках работы агроэкологических направлений?
Взаимодействие науки и бизнеса — это чрезвычайно важно. Когда мы сталкиваемся с подобными вопросами, стараемся их решать. Иногда решение оказывается очевидным. Например, крупные предприятия, которые производят мясо, колбасы и сами выращивают корма для животных. Это очень удобно: органические удобрения идут на поля, почва становится лучше. Только очень важно, чтобы удобряемый и периодически обрабатываемый слой почвы был не пятнадцать сантиметров, а на 10-15 сантиметров глубже, что прекрасно сказывается на урожайности и увеличивает продуктивный влагозапас почвы, препятствуя подтоплению нижележащих участков.
В ином случае иногда наблюдается такая плотная плужная подошва под неглубоким пахотным горизонтом в случае тяжелосуглинистых солонцеватых черноземов, что даже деформируются металлические стойки IoT датчиков при вбивании их в почву. А отсюда ярко выраженный поверхностный боковой сток воды в случае выпадения интенсивных осадков или бурного снеготаяния, потери продуктивной влаги, недобор урожая и растущие риски затопления или подтопления значительных территорий, что мы и массово видели в 2023 году.
Какие вызовы сейчас стоят перед агрономами в вопросе внедрения разработок в практику?
Прежде всего – это выбор очень ограниченного набора наиболее представительных и/или проблемных участков.
Затем – определенное терпение. Иногда просто невозможно ускорить некоторые процессы адаптации накопленных баз знаний к условиям нового хозяйства, района или региона.
Объясняешь это заказчику, но часто бизнес приходит с другими ожиданиями. Сейчас подход стал более разумным, а лет семь-десять назад всё было иначе. Например, говорят: «Нам понравилась ваша разработка. Где вы работаете? Сколько времени потребуется ее внедрение у нас?» Отвечаешь: «Ваш регион для нас новый. На это может уйти примерно три года». Поясняешь: «Мы дорабатывали основные базы знаний, адаптировали их под условия другой области. Для этого мы проанализировали достаточно большие объёмы информации, чтобы выделить семейство регионально-типологических закономерностей. А ваши данные нам пока неизвестны — будут ли они доступны, насколько они полные? Их ещё нужно будет проверить, потому что, когда мы скажем, что система работает, мы должны отвечать за ее результат.» Отвечают: «Не подходит. У нас есть только 3 месяца, максимум полгода. Можете это гарантировать?». А потом проходит 3 года, и ты видишь – проблема в хозяйстве так и не была решена. Сейчас уже к таким вопросам стали относится более реалистично. Крупные компании начали поэтапно разрабатывать свои корпоративные системы поддержки принятия решений по оптимизации земледелия и землепользования.
В своё время, в 1995–1996 годах, я проходил научную стажировку в статусе приглашенного профессора Корнельского университета, познакомился там с коллегами, с некоторыми до сих пор общаюсь. Один из них тогда был ассоциированным профессором и, среди прочего, занимался вопросами агроэкологической оценки почв под пшеницу. За прошедшие годы он уже давно стал полным профессором, избирался президентом триединого союза, который объединяет агрономов, почвоведов и растениеводов США.
Мне было очень интересно узнать, что они до сих пор работают с той же моделью, с которой начинали тридцать лет назад, просто последовательно её совершенствуют, дорабатывают и применяют. Это как раз иллюстрирует тот момент, о котором мы часто говорим: чем больше мы узнаём, тем шире становятся наши возможности, но и запросы растут ещё быстрее. Такая вот сложная система.
Если говорить о программе мегагрантов, как Вы считаете, возможно ли было бы реализовать поставленные задачи без государственной поддержки?
Это было бы практически невозможно, особенно в тех условиях, когда все очень быстро менялось. На средства мегагранта мы смогли установить станции, которые сейчас ставят уже по другим программам, например, по карбоновым полигонам, но сейчас это обходится в пять раз дороже.
То есть тогда это было по-настоящему революционное решение, которое сделало огромный вклад в науку. Благодаря этому финансированию, учитывая растущие возможности, мы смогли скорректировать подготовку специалистов, которые теперь готовы работать в широкомасштабных проектах на карбоновых полигонах по всей стране.
Более молодые коллеги из нашей лаборатории помогали реализовывать подобные проекты: устанавливали оборудование, настраивали программы — и в Чечне, и на Дальнем Востоке, а также помогали и помогают сербским коллегам. Всё это стало возможным благодаря сформированной при поддержке мегагранта команде креативных и мотивированных специалистов.
Сейчас часть сотрудников лаборатории перешли на работу в другие университеты, институты, частные компании, многие защитили кандидатские, а кое-кто даже докторские диссертации. Получается, что лаборатория, созданная при поддержке мегагранта, послужила своего рода питательной средой для нашей науки. Как капли консерванта с высокой концентрацией активных веществ, которые, согласно теории Опарина-Худякова, позволили сформироваться первым живым организмам — так и здесь, благодаря этим условиям, появились новые, пионерные в своей сфере исследований, научные коллективы. Таким образом, эти локальные целевые вливания финансирования программы мегагрантов стали своего рода катализатором — как капли консерванта — для развития науки в системе высшего образования.
В рамках реализации проекта Вы проводите летние экологические школы. Расскажите о них подробнее?
Каждое лето, обычно в начале июля, мы проводим недельные летние экологические школы. За это время формат и масштаб менялись — многое зависит от спонсоров. Через наши школы прошли представители 16 стран, всех федеральных округов России, из большинства регионов страны. Всего участвовало более 500 человек разного возраста: студенты, иногда даже более продвинутые участники, молодые преподаватели, учёные, аспиранты, а иногда и люди постарше.
Среди участников и преподавателей школы бывают коллеги из Индонезии, Индии, Италии, Казахстана, Китая, Нидерландов, Сербии, США, Южно-Африканской республики, многих других стран — мы стараемся приглашать самых разных людей, чтобы сделать программу разнообразной и интересной. Преподаватели – ведущие ученые и практики, выступают как в очном, так и в онлайн-формате, и ребята каждый год с удовольствием участвуют в занятиях. Нередко приезжают и по второму, и по третьему разу.
Практическая часть включает мастер-классы, а в Тимирязевке у нас есть Полевая станция, Лесная опытная дача и даже Фермские пруды. Конечно, каждый раз приходится себя ограничивать по времени, но мы стараемся использовать все возможности.
Очень важная составляющая — это то, как ребята выступают с докладами. Каждый делает это по-своему. Это своего рода аналог сессии на конференции: они представляют свои результаты, задают друг другу вопросы, модератор тоже подключается, даёт комментарии. Причём комментарии не только от модератора — замечаю, что особенно полезно, когда ребята приезжают повторно. Приезжают участники разного возраста, кто-то бывает три-четыре раза подряд. Каждый год приезжают и с Дальнего Востока, и из Сибири, и с Урала — очень разная география.
Для них это, можно сказать, питательная среда: они общаются, устанавливают связи. Для нас это тоже своего рода питательный бульон — мы получаем новую информацию, новые данные, новые идеи. По многим вопросам моделирования мои молодые коллеги уже ушли далеко вперёд, а у меня часто просто не хватает времени, чтобы за всем уследить. Есть мечта — по возможности не только участвовать в мероприятиях летней школы, которые и так довольно насыщенные, но и посещать более концентрированные IT тренинги, занятия. Потому что эта область очень активно развивается, и возможность обменяться опытом с коллегами действительно ценна.
Каждый год мы планируем по результатам занятий школы либо издать коллективную монографию, либо опубликовать материалы в нашем партнёрском журнале «АгроЭкоИнфо», который открыт для таких публикаций. И что не менее важно – каждый год реализуем эти планы. Сейчас приятно и интересно перечитывать: за 15 лет проведения наших летних школ многое изменилось, но одновременно многое и осталось прежним.
Особенно приятно, что уже третий год основным инвестором проведения школы выступает наш выпускник, который прошёл через лабораторию, успешно защитил по ее тематике кандидатскую диссертацию. Сейчас у него свой очень успешный бизнес — от Крыма до Тувы и Байкала. Каждый раз, без каких-либо особых просьб, а ведь с крупным бизнесом часто бывает сложно договориться, он сам приходит и спрашивает, чем может помочь.
Вы уже неоднократно принимали участие в «Науке будущего». Как Вы считаете, подобные мероприятия — если говорить о работе с молодёжью, — насколько, на ваш взгляд, форум помогает молодым учёным развиваться в научном направлении?
Я участвовал в форуме в 2014 году, затем в 2016-м, потом в 2023 и в 2025 в Саратове. И, на мой взгляд, здесь чётко прослеживается общий тренд на позитивные изменения. Помню, в 2014 году в первом ряду сидели два министра, заместители министров, в зале было много академиков, ученые как раз говорили о перспективах и вызовах, связанных с глобальными изменениями. Это тоже было очень важно.
Но тогда молодёжи, по ощущениям, было гораздо меньше. Я недавно сравнивал: два года в Орле мы обсуждали, как сделать программу более привлекательной и полезной для ребят. Как я уже говорил, сейчас молодёжь очень практична. Мы нашли такой ход: добавили 10 дополнительных баллов к оценке работ конкурсантов за их активность в обсуждении представляемых докладов. И ребята так разошлись, что мы каждый день выбивались из графика — им стало действительно очень интересно.
С одной стороны, они учатся, а с другой — сами учат друг друга. Когда начинаешь думать, как лучше задать вопрос, становится интереснее: они ищут, проявляют инициативу, появляется такой здоровый дух творческого соперничества, и одновременно формируется интеллектуальная питательная среда. Среди 30 участников нашей сессии были представители более чем из 20 регионов России, самых разных университетов и научных центров: от Владивостока до Калининграда. Получается очень широкий спектр направлений.
Чувствуется повышенный интерес: кто-то занимается морепродуктами, кто-то — наземными технологиями. Но при этом участники задают вопросы гораздо шире своих специализаций. Мы стараемся поддерживать этот интерес.
Меня порадовало, что ребята активно и позитивно воспринимают вопросы — как от членов жюри, так и друг от друга. По комментариям, которые возникают в процессе обсуждения, видно, что для них это отличная школа.
Особенно важно, что всё это происходит в максимально тактичной форме. Хочу подчеркнуть: ребята действительно сильные, но всегда есть, чему поучиться друг у друга. Мне кажется, это очень ценно.
Как в науке, конкретно в вашем направлении, реализуется преемственность?
Как я уже говорил, часть наших молодых коллег, которые работали у нас в лаборатории и участвовали в предыдущих школах, уже вышли на уровень докторских исследований. Пройдя этот путь, мы отмечаем определённые профессиональные вехи. Из нашей лаборатории вышло много специалистов, и сейчас, например, нашей кафедрой экологии заведует моя бывшая выпускница, которая когда-то была у нас студенткой, потом инженером, затем аспирантом, ассистентом, старшим преподавателем, доцентом, и сейчас возглавляет кафедру. Мне кажется, она очень активный и талантливый молодой исследователь, и очень перспективный заведующий кафедрой. Проработав заведующим двадцать лет, я понял, что пришло время вовремя передавать эстафету следующему поколению. И я уже вижу по итогам первого года ее работы, что на кафедре появились новые подходы к организации работы, активно внедряются новые информационные технологии, формируются более быстрые горизонтальные связи, другой способ поиска образовательных решений, ориентированный на молодежную аудиторию. Это, в общем-то, тенденция времени.
К сожалению, многие коллеги, с которыми я начинал работу на кафедре в 2004 году, заслуженные профессора, по состоянию здоровья уже вышли на пенсию, а кто-то, к сожалению, ушёл из жизни. Но новое поколение, выросшее в нашей лаборатории, продолжает сохранять и развивать научные традиции и контакты — и это очень важно.
Как за годы реализации мегагрантовского проекта изменились направления исследований, и что Вам дала созданная лаборатория?
Придя на кафедру в 2004 году, я постарался привнести в ее работу современные на тот момент элементы информационных технологий и проектной работы, опираясь на опыт, который был у нас ранее в Институте земледелия и защиты почв от эрозии. Мы и сейчас стараемся сохранять эти традиции, развивая новые информационные технологии мониторинга и агроэкологические модели. Тимирязевка – Университет с богатыми научными традициями и крупными университетскими грантах. Участвуя в них, мы получаем дополнительное оборудование, и привлекаем к исследованиям на нем новые поколения наших студентов и аспирантов. Дай Бог, чтобы удавалось сохранять это удовольствие от реальной научной работы, и у молодёжи это особенно хорошо получается.
Два года назад, доказав свою состоятельность, мы получили новые, прекрасно оборудованные аудитории и лаборатории. Только по направлению «Экология и природопользования» у нас ежегодно набирается три группы бакалавров — это, как минимум, 75 человек, а дальше — магистратура и так далее. Это своего рода новый импульс развития в направлении ускоренного решения агроэкологических вызовов XXI века.
Благодаря активному сотрудничеству с зарубежными коллегами у нас всегда был настрой на многоаспектность. Сейчас это особенно важно, потому что сегодня востребовано одно, а завтра, скорее всего, будет нужно уже что-то другое. При этом очень важно сохранять некоторые базовые основы и специалистов, которые способны гибко реагировать на изменения условий и запросов со стороны бизнеса и общества. Мы часто говорим, что самые интересные модели — это рамочные модели, открытые для последующей локализации и верификации – независимо от того, где с ними будут работать: в Якутии или в Египте.
Что бы вы посоветовали молодым исследователям в вашей области? Или, может быть, вообще начинающему учёному?
Вы знаете, в своё время у нас на факультете Почвоведения в МГУ была замечательная летняя практика, когда мы, студенты, с молодыми преподавателями проводили два месяца в полевых условиях: на автобусах и машинах из Москвы до Крыма, и потом через Молдавию обратно. Это было настоящее живое общение в непростых условиях, и у нас был замечательный руководитель студенческой группы — молодой, но уже с опытом, — который однажды сказал очень важную вещь: вы должны чувствовать себя в исследуемых Вами вопросах как ученый номер два, не ниже. Почему?
Первый — это, конечно, наставник и/или основатель данного научного направления, а второй — тот, кто продолжает его дело и должен разбираться в нем лучше всех. В этом есть и определённая уверенность в своих силах, и здоровая целеустремлённость, но и определенная критичность и требовательность к себе. Каждое утро нужно вставать с определённым настроем на результат, а вечером — имеет смысл проанализировать, что получилось, что — нет и почему, что удалось хорошо сделать другим, и что из этого можно взять для своего исследования. Мы как-то обсуждали, кто становится миллиардерами, или, если говорить о науке, крупными учёными. Это те, кто не боится себя искать в новом и ошибаться.
Я, признаюсь, неисправимый оптимист, хотя времена бывали и очень непростые для каждого из нас. Вместе с тем, если оглянуться назад — что было десять, двадцать, тридцать, тем более сорок лет назад — общий тренд всё же гораздо более позитивный. Поэтому важно беречь тех, кто работает рядом с вами. Работать и относиться к своим коллегам так, как бы вы хотели, чтобы относились к вам.
